Невозможно простить радость по поводу сожжения одесситов

19 июля 04:52NK

Как тут не вспомнить отказ Томаса Манна вернуться в Германию...

В августе 1945 года немецкий писатель Вальтер фон Моло, живший при Гитлере во «внутренней эмиграции», опубликовал в газете «Хессишер Тагесблатт» открытое письмо Томасу Манну, эмигранту с 1933 года, с призывом вернуться в Германию, чтобы помочь своему народу в преодолении травмы гитлеризма. В сентябре Томас Манн ответил на этот призыв отказом. Вот выдержка из его ответа. Которая лично для меня очень перекликается с тем, в чем приходится жить в Украине с весны 14-го года. Никогда не забуду и не прощу своим, тогда еще друзьям, поэтам, музыкантам, художникам их нервной публичной радости по поводу сожжения одесситов в Доме профсоюзов 2-го мая. И как к друзьям не вернусь к ним тоже никогда, даже если позовут и раскаются. Ныне такие обласканные грантовой любовью власти. Как Томас Манн отделил себя навсегда от тех, кто остался в Германии и служил Гитлеру я отделил себя от всех, кто служил и служит Порошенко, Зеленскому и прочим янкигоуляйтерам. Тоже навсегда. Хотя и осталась тоска по человеческой близости и общению, которые были у меня с ними до 14-го года. Для меня Украина тоже стала чужой. И чем дальше, тем чуждость нарастает.

Теперь слово великому немцу и его боли:

«Избави меня Бог от самодовольства! Нам за границей легко было вести себя добродетельно и говорить Гитлеру все, что мы думаем. Я не хочу ни в кого бросать камень. Я только робею и «дичусь», как говорят о маленьких детях. Да, за все эти годы Германия стала мне все-таки довольно чужой: это, согласитесь, страна, способная вызывать опасения. Я не скрываю, что боюсь немецких руин — каменных и человеческих. И я боюсь, что тому, кто пережил этот шабаш ведьм на чужбине, и вам, которые плясали под дудку дьявола, понять друг друга будет не так-то легко. Могу ли я быть равнодушен к полным долго таившейся преданности приветственным письмам, приходящим сейчас ко мне из Германии! Это для меня настоящая, трогательная отрада сердца. Но радость мою по поводу этих писем несколько умаляет не только мысль, что, победи Гитлер, ни одно из них не было бы написано, но и некоторая нечуткость, некоторая бесчувственность, в них сквозящая, заметная хотя бы даже в той наивной непосредственности, с какой возобновляется прерванный разговор, — как будто этих двенадцати лет вообще не было.

Приходят теперь порою и книги. Признаться ли, что мне неприятно было их видеть и что я спешил убрать их подальше? Это, может быть, суеверие, но у меня такое чувство, что книги, которые вообще могли быть напечатаны в Германии с 1933 по 1945 год, решительно ничего не стоят и лучше их не брать в руки. От них неотделим запах позора и крови, их следовало бы скопом пустить в макулатуру.

Непозволительно, невозможно было заниматься «культурой» в Германии, покуда кругом творилось то, о чем мы знаем. Это означало прикрашивать деградацию, украшать преступление.

Одной из мук, которые мы терпели, было видеть, как немецкий дух, немецкое искусство неизменно покрывали самое настоящее изуверство и помогали ему.

Что существовали занятия более почетные, чем писать вагнеровские декорации для гитлеровского Байрейта, — этого, как ни странно, никто, кажется, не чувствует. Ездить по путевке Геббельса в Венгрию или какую-нибудь другую немецко-европейскую страну и, выступая с умными докладами, вести культурную пропаганду в пользу Третьей империи — не скажу, что это было гнусно, а скажу только, что я этого не понимаю и что со многими мне страшно увидеться вновь.

Дирижер, который, будучи послан Гитлером, исполнял Бетховена в Цюрихе, Париже или Будапеште, становился виновным в непристойнейшей лжи — под предлогом, что он музыкант и занимается музыкой и больше ничем. Но прежде всего ложью была эта музыка уже и дома. Как не запретили в Германии этих двенадцати лет бетховенского «Фиделио», оперу по самой природе своей предназначенную для праздника немецкого самоосвобождения? Это скандал, что ее не запретили, что ее ставили на высоком профессиональном уровне, что нашлись певцы, чтобы петь, музыканты, чтобы играть, публика, чтобы наслаждаться «Фиделио». Какая нужна была тупость, чтобы, слушая «Фиделио» в Германии Гиммлера, не закрыть лицо руками и не броситься вон из зала!»